Тихо-тихо, чтоб не разбудить спящих псов, вышла на двор через свою дверь и быстренько закрыла их в крытом дворе. Тут они, конечно, проснулись, — та дверь скрипуча, — но опоздали. Закрыла их, чтоб не ломанулись со мной в сад и не мешали своим лаем, когда в сад не пущу. А я вошла в синий сад. Висящий в чистом звездном небе почти круглый диск Луны осветил все закоулки, а снег, испуганно вжавшийся в землю, спасаясь от оттепели, отражает ее лучи, подсвечивая гладким льдистым зеркалом все деревья снизу.
Невероятно красиво!

В два часа ночи здесь полная тишина. Редко-редко доносится сонливая брехня какого-нибудь пса, иногда в терновнике что-то шуршит, полевки, наверное, и слышно, как сопят мои псы у закрытой двери двора, пытаясь догадаться, что это я там делаю.  А больше никаких звуков. Трасса слишком далеко, да и на ней сейчас, должно быть, мало машин. А здесь все люди давно спят, машин нет вовсе.

Зато слышно не ушами, а какими-то иными органами чувств, как соприкасается корнями во сне население моего сада. Молодой дубок давно подружился с держи-деревом и элеутерококком, а вот самшиты, растущие в той же кучке, так и живут особняком, необщительные. Потому и подмерзают регулярно. Соседи их бы подержали, но они гордые, не желают.

Другое дело гинкго и ведьмин орех. Они еще не дотянулись друг до друга корнями, но знакомы через заботливую няньку-мыльнянку. Это она помогла гамамелису выжить и приспособиться к слишком жесткому для него климату, а когда по другую от нее сторону высадили гинкго, взяла и его под крыло. Так и растит двух приемышей, а корни их к ней и через нее к друг другу тянутся.

Тис спит, держа в объятьях два ползучих горных можжевельника, а горький миндаль неподалеку стоит вроде бы один, но на самом деле давно держится корнями-пальцами за толстые надежные корни старой яблони-сибирки. Как подружился с ней, так перестал вымерзать и болеть. Североамериканская пушистая елочка сдружилась с красивым крупноцветковым рододендроном. По другую от нее сторону еще один рододендрон, с мелкими листьям и цветами, но он влюблен в японский пестролистный бересклет и, кажется, уломал таки его дружить. Весной станет ясно. В самом деле, растения могут расти рядом, но если копнуть землю, станет видно, что корни каждого тянутся вовсе не во все стороны, а к тем, с кем дружат. И когда у нового поселенца появляется такой друг, по фигу, что климат жестче, чем растение должно выдерживать, — начинает разрастаться и перестает бояться морозов.

Так у нас грецкий орех обмерзал серьезно каждый год и не рос совсем, пока не привезла и не посадила неподалеку боярышник, купленный по дороге. Боярышник, видно, грубо выкопали, — даже посаженный весной, он не желал оживать и лист выпустил только в июле. Наверное, орех его уговорил. Потому что потом они оба пустились в рост и сейчас переплетаются ветвями, дополнительно каждое лето обвитые своим общим приятелем хмелем.

Так будлея, вымерзавшая и погибавшая много лет подряд, подружилась, наконец, с молодой яблонькой и теперь никакое укрытие ей больше не требуется, — растет себе, как дичок.

Летом эти связи между растениями не расслышать, летом они все шумят, растут, заняты собой. А вот зимой, во сне, они льнут друг к другу так, как могут, нежничают и греются в своих взаимностях.

А под коркой снега спят травки всякие. У них тоже свои взаимоотношения, свои дружбы. И я прислушиваюсь, потому что весной многих буду пересаживать, и нужно постараться не разбить существующие союзы.

А над головой в небе света лунного так много, что видны только самые яркие звезды.

И синева. И тишина. И легкий хрумкий морозец.

Categories: поместье

About the Author

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *