Что нас меняет

Ученица задала мне вопрос про “самую черную и сложную” историю моей жизни и как она меня поменяла. Я вот уже несколько дней тщетно пытаюсь достать из памяти что-нибудь если не черное, то хотя бы то катастрофично сложное. Да еще чтобы это меня поменяло. И вот, что я поняла.
Меня меняли не истории, меня меняли люди, с которыми я соприкасалась. Истории без взаимодействия с другими людьми в памяти есть, и даже мрачноватые, если задуматься, но они меня не меняли, они просто истории. Как, скажем, тот зимний вечер с метелью, когда я засиделась у подружки и, предвкушая много крика дома, пошла домой не по большому мосту (она жила за речкой на горе), а короткой дорогой через овраг. Впереди себя я видела сквозь снег темный силуэт еще кого-то, идущего той же тропой, и мне захотелось обогнать до мостика через речку. Я обогнала, распознав в идущем девочку чуть старше меня из моей же школы. Дома, конечно же, все были на нервах и я огребла, но не в этом мрак. А в том, что на следующий день весь поселок говорил о гибели этой девочки ровно у того мостика, перед которым я ее обогнала. Ее убили. Вероятно, с изнасилованием, хотя детям подробности не сообщали. Когда обходила ее, я обернулась, чтобы посмотреть, кто это. За нами никто не шел. И навстречу никто не попался. Наверное, ждал под мостиком, потому что там ни деревьев, ни даже кустов. Мрачно, правда? Изменило ли это меня? — Нет. Я так же засиживалась у подружки, родичи так же тряслись вечерами и наказывали меня за свою нервотрепку, я по-прежнему ничего не боялась, а историю помню потому, что она одна из многих, утверждавших мою уверенность в том, что нужно следовать своему ощущению, чутью.

А вот другая история, яркая, полная красок, как картины Роберта Фалька, меня изменила, да.
Моя подруга Маша, когда мы с ней ушли от синагоги (там праздник был какой-то), предложила мне поехать к вдове Фалька в гости. На мой вопрос, не поздно ли, Маша сообщила, что там всегда допоздна люди и нам будут рады. Я подумала, что нужно принести пожилой даме цветов, но купить цветы вечером в центре Москвы в те годы было чем-то из области фантастики. Зато в сквере у метро “площадь Ногина”, там, где теперь памятник Кириллу и Мефодию, были высажены невысокие и тонкостебельные подмосковные розы. Я решила, что нам нужно нарвать букет там. Маша боялась, что нас зацапает милиция, так что у меня родилось решение. В поисках милиционера мы поднялись от Славянской до памятника героям Плевны и именно там искомый хранитель порядка обнаружен был. Я потянула Машу к нему и жарко рассказала милиционеру, что мы собрались в гости к очень пожилой даме, нужны цветы, а купить их негде. В заключение пылкой речи я спросила, глядя своими тогда ярко-голубыми глазами прямо в очи: “Если нас поймают за обдиранием роз, нас к вам приведут? А вы нас отпустите, да?” Хранитель порядка, мне кажется, с трудом сдерживал улыбку, гладя на двух девушек из интеллигентных семей, выспрашивающих у него разрешения нарушить порядок. Разрешение он дал и мы быстро пошли вниз, к розам. Это был первый изменяющий урок того вечера: если тебе что-то нужно, попроси у того, от кого это зависит, но не ври, не сочиняй истории, а будь честен. Можно было бы и так нарвать, но подарок был бы омрачен страхом и испачкан виной, а нам был нужен «чистый» подарок, как я теперь понимаю. Ведь не себе же!
Второй урок я осознала гораздо позже.
Нарвав букет роз, мы доехали до Ангелины Васильевны. Она была уже весьма стара на мой взгляд, к тому же инвалид. В ее комнате стены были увешены и по полу заставлены картинами, — мужа и современными картинами молодых художников. И народ, в самом деле, был. Молодой народ, студенты художественных вузов. Потом Маша рассказала мне, что она дает приют провинциалам, приезжающим поступать в художку. В комнате был яркий свет, беспорядок, чай на столе, непрерывно выпиваемый и завариваемый кем-то вновь, что-то к чаю, обновляемое вновь пришедшими…. Было понятно по атмосфере, что эта удивительная женщина ощущает родными всю эту художественную молодежь, а они ей возвращают то же чувство, она им близка и дорога. И она была счастливой в этой кутерьме, она была очень нужной, любимой.
Много позже я стала встречать совсем одиноких людей и не понимала, зачем они выбрали одиночество и несчастливость. В моей памяти всплывали картинки и ощущения того вечера, я вспоминала голос Ангелины Васильевны, живой, полный силы, и понимала, что несчастливость и одиночество это личный выбор фокуса внимания. А еще позже я, наконец, осознала, как изменило меня это знакомство: я перестала замыкаться в себе, я перестала быть интровертом, отгороженным от мира. Оставшись интровертом, я стала вглядываться в людей с искренним интересом.

Если вы захотите что-то сказать, — в фейсбуке я даю ссылку на этот текст и под ссылкой открыты комментарии.