Ученик дварфов

Давным-давно, в краю, защищенном горами от ледяных северных ветров летом и омываемом морем с теплым течением, смягчающим холода зимой, у самого подножия гор на берегу реки, несущей свои воды к морю, жили люди, любящие свою землю. Деревня была живописна. Двухэтажные домики, сложенные из дикого камня, лишь чуть подправленного молотами каменотесов, весной и летом тонули в зелени и ярких красках заботливо выращенных цветов. Чуть ниже деревни берег реки был расчерчен прямоугольниками низких каменных оград, защищавших плодородную почву крошечных полей и огородов от вымывания талыми водами весной и дождями летом осенью. Выше по реке на пастбищах паслись овцы и козы, дававшие жителям молоко и мясо, а так же шерсть, мех и кожи для одежды, да лошади, потомки лошадей, привезших первые семьи. Предание говорило, что деревня началась с пяти семей, с пяти домов, построенных людьми, пришедшими издалека, из другой земли, с юга, что те первые жители бежали от чего-то и искали место, где вокруг никаких людей не будет. Их и не было до сих пор, хотя в деревне было уже около двухсот домов и четыре улицы. Иногда, редко, сюда забредали странники. Их принимали тепло, никто не интересовался прошлым этих людей, и кем бы они ни были, они почему-то оставались в деревне, женились на местных девушках, принося свежую кровь. Место, в самом деле, было особенным, волшебным.

Деревня чуть отстояла от воды, отделенная ровной мощеной дорогой. У самой воды стояли лишь два дома, — дом кузнеца с кузней почти у самых огородов и водяная мельница с домом мельника чуть выше, — обозначая первые границы деревни. Близкие горы с одной стороны и болотистые пустоши с другой стороны реки берегли покой жителей деревни. И сама река была им защитой с моря, потому что у устья ее скалы вставали по обе стороны, завалив русло огромными камнями так, что ни на лодке, ни пешком было не пройти.

Основатели деревни были людьми умелыми разными уменьями и завели традицию, что каждый мастер, едва он принимал дела от своего учителя, должен был найти среди детей деревни того, или ту, кого будет учить. Так что, умения основателей не пропали, а лишь развивались со временем. Ведь каждый хороший ученик непременно изобретает что-то, добавляет новое к тому, что взял от наставника.

Хейлек семилетним мальчишкой настоял, чтобы кузнец объявил его своим учеником, хотя обычно кузнец искал ученика и помощника среди детей постарше. Но первые двое, что проявили интерес, позже потянулись к другим ремеслам, а этот забрел в кузню совсем малышом, получив разрешение лишь от двери смотреть, и два года приходил каждый день, смотрел, впитывал, а там и голос начал подавать, подсказывая второму кузнецову ученику, что нужно делать. Это второй еще через несколько месяцев ушел, а малец, по-прежнему от двери, стал отвечать на вопросы мастера, показывая, что многое высмотрел и запомнил. Мастер не сразу сказал свое слово, — сначала выковал инструменты для маленьких рук. А там и вручил эти инструменты, — и стал Хейлек учеником кузнеца. Жадный к учебе был Хейлек, словно со щипцами кузнечными и молотом в руках родился и лишь хотел узнать, как с ними ловчей обращаться, — талант в нем был большой. Мастер радовался, но и беспокоился. Видел он, что быстро закончится все, чему он может научить, а жажда мальчика вряд ли исчезнет. Так и случилось, когда Хейлеку лишь семнадцать лет исполнилось. Хоть и считал себя парень по-прежнему учеником, но видно уже было, что он мастер и может превзойти учителя. Вот только научить его больше мастер ничему не мог, а Хейлек мучился от того, что воображение его рисовало вещи, которые можно было бы сделать, а как это воплотить найти никак не мог, — лишь чертил углем на широких струганных досках свои видения, а потом прожигал линии рисунка раскаленным гвоздем, чтобы сохранно было. Тех досок уже в сарае, самим Хейлеком и построенном, много было.

Еще год, или полтора, смотрел мастер на мучения своего ученика и решился. Однажды весной ушел в горы, оставив ученика за себя кузнецом в деревне. Вернулся к концу лета. А на следующий день полез под крышу кузни, где над частью помещения было устроено что-то вроде чердака, куда складывали ненужное, но могущее понадобиться. Долго он там что-то двигал и переворачивал, пока Хейлек новый плуг ковал, а спустился с ящиком деревянным в руках и велел ученику завершить работу на сегодня и закрыть двери, хоть солнце еще не село. И тогда только ящик открыл. В ящике был сверток из кожи. Бережно кузнец достал сверток и развернул. В свертке был продолговатый брусок черного железа, покрытый странным сложным узором. Мастер, нахмурив сосредоточенно брови, осмотрел железо, ища что-то, а потом надавил в одном месте. И брусок ожил, зашевелился, стал раздвигаться, разворачиваться, перевоплощаться, пока через минуту на столе не встал чудесный маленький замок с башенками с флюгерами, множеством арочных окон, балконами, обрамленными тончайшими ажурными коваными перилами, и даже коваными цветами в кованых вазонах на балконах.

— Где тот человек, кто может такое чудо, такую красоту сделать?

— То не человек делал. Это мастерство гномов, — они металл понимают так, как человеку понять не дано. Это мне передал мой учитель, а он от своего получил. И ты это должен бы получить, когда на мое место заступишь, не раньше. Но я вижу, как твое сердце рвется от того, что ты видишь, а сделать не можешь. У них тебе учиться нужно, — нет для тебя другого учителя, чтобы дал тебе то, что ты жаждешь.

Опять мастер надавил на что-то на донышке маленького замка, и замок стал складываться, превращаясь в железный брусок с непонятным узором. И рассказал мастер ученику то, что рассказывал ему его наставник.

_____

Однажды в деревню пришел человек не с пустоши, а с гор, с севера. Он был сильно истощен и изранен многими падениями, потому что дорог там нет. Лекарь деревенский его вылечил и путник, как и другие до него, решил остаться. Потом он выучился у гончара, женился, дети пошли, и только тогда он пришел к кузнецу и принес эту вещь с рассказом.

Где-то за горами на севере на берегу холодного моря живут люди, что по земле редко ходят, — чаще на больших лодках плавают по морю. На берегу у них деревни, в которых живут женщины, дети и старики. Все подросшие мальчики и мужчины заняты набегами морскими на других берегах. Ходят они на своих больших лодках далеко, очень далеко. Из набегов привозят все, что им необходимо, — инструменты для строительства лодок, оружие для мужчин, утварь, что женщины просят, зерно, на их родных камнях не растущее, ткани и много чего еще. И рабов захваченных. Рабы в их деревнях выполняют всякую тяжелую работу, а еще из рабов берут они людей для жертвоприношений их жестоким богам. Бежать оттуда некуда, — холодное и никогда не спокойное море с одной стороны, пустыня из нагромождения больших и малых камней до самых гор, тенью на горизонте виднеющихся, с другой. Кто из рабов убегает, тот погибает. Он сам на своем пути натыкался несколько раз на белые человеческие кости, потому что тоже сбежал. Но ему повезло, или сила духа была больше, чем у других, потому что он дошел до гор.

То немногое, что он украл у своих хозяев, было съедено в первой трети пути, хотя он экономил, как мог, но тут уже пустыня стала живей. Он ел мхи и лишайники, которые стали попадаться у маленьких родничков меж камней, насекомых, иногда удавалось поймать змею. Так он дошел до гор. В горах с едой стало легче. Он сделал пращу, отрезав кусок кожи от куртки, и стал охотиться на птиц и мелких животных. Теперь он мог разводить огонь, высекая искры на сухую траву и труху с помощью взятого у хозяев ножа и куска кремня, — в каменной пустыне он опасался, что дым будет кем-то замечен. Только становилось все холодней, приближалась зима, нужно было найти убежище, иначе его ждала смерть. Теперь он уже был в горах и внимательно осматривался, надеясь найти пещеру. Несколько пещер, что попались ему, были слишком неглубокими и с большим входом. В такой от мороза не спрячешься. Наконец он нашел пещеру с низким входом. Следов, говорящих, что какой-то зверь выбрал эту пещеру своим домом, не было. Пещера была довольно глубока, в глубине ее свод снижался и там был виден провал, откуда доносился шум падающей воды. Беглец решил, что найдет смолистых веток и посмотрит, далеко ли вода, с факелом, а пока принес в свой новый дом сушняка, хвороста и сухой травы для костра, нарубил веток себе для постели. Пока ходил туда-сюда, подбил пару птиц и какого-то зверька себе на ужин, заложил камнями вход в пещеру по бокам, сузив проход и впервые за долгое время устроился на ночь с относительным комфортом. Дым костра затягивался куда-то вверх, — видимо, там были расщелины. Утром он, сделав факел, выяснил, что в том темном углу пещеры проход ведет дальше, но его закрывает водопад, падающий сверху куда-то вниз. Жилище на зиму было идеальным. Все время до снега он потратил на запасание дров и провизии: охотился, вялил и коптил над костром мясо, вбивал в щели между камнями колышки и развешивал на них сушить травы, съедобные коренья, грибы, нанизанные на травинки ягоды. Нашел глину, слепил себе посуду и обжег ее в костре, как смог. Не очень красиво, но вполне пригодно. В родне его были гончары и он помнил, как они готовили глину, сушили сделанное и обжигали. Той же глиной забил щели между камнями, чтобы меньше дуло, а из трав сплел полог на вход и циновку на пол. Обустроился основательно, одним словом. Когда пришла зима, запасы копченого мяса были кстати, если снаружи несколько дней подряд была буря. Когда же погода была хорошей, он ходил охотиться, благо, зверье тут было совсем непуганое. Но это было время отдыха, расслабления и размышлений.

В один особенно холодный вечер, привалив полог у входа камнями, чтобы лучше держал холод снаружи, он взял факел, глиняный сосуд и отправился вглубь пещеры за водой. Он уже знал, что край, за которым падает вода, обрывается вертикально вниз, но неглубоко, на полтора его роста, а дальше вода течет, бурля по камням по совсем небольшому уклону. Но далеко с факелом видно не было. Пока он не нашел, из чего сделать прочную веревку, чтобы попробовать спуститься туда, но любопытство его ело и всякий раз, набрав воды, он вглядывался во мрак, пытаясь хоть что-то там рассмотреть. В этот раз, набрав воды, он решил попробовать рассмотреть подальше. Он сел на край, свесив ноги, чтобы было удобней, просунул факел между струй воды, следя, чтобы он не попал под брызги, и наклонился вперед, стараясь рассмотреть как можно больше. Плохая была затея. То ли он слишком сильно наклонился, то ли край, ослабленный постоянной влагой и его частыми сюда хождениями, не выдержал, но он соскользнул вниз. Факел немедленно погас, попав в воду, а отверстие, из которого он выпал, было слишком высоко, хоть он и мог его видеть по слабому отсвету костра, горевшего в пещере. За тем и нужна была веревка, чтобы назад попасть.

Не тем человеком был незадачливый исследователь, чтобы сесть и плакать в отчаянии. Потому, убедившись, что выйдя через заднюю дверь, назад уже не попадет, он осторожно, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, выбрался по стенке из-под водопада, нашел место посуше и сел поразмыслить, что делать дальше. Нож он всегда носил на поясе, а кремень за пазухой, так что, нужно лишь дождаться, когда факел высохнет, да наскрести с палки немного стружки, чтоб попробовать зажечь огонь, — факел-то он из рук не выпустил. Ненадолго, но свет он себе обеспечит, а там видно будет. Пока он так сидел, глаза привыкли к темноте. Хотя тьма казалась кромешной, но он смутно различил водопад, и видел его не из-за слабого свечения из пещеры, а выше, — видел его весь. Вода ловила и отражала свет оттуда, куда она текла. Ну, что же, значит, опять в путь, опять в странствие. По крайней мере, нужно обогнуть тот выступ, который мешает ему увидеть, откуда идет свет. Невольный странник встал решительно и тут понял, что волосы его высохли, а сам он не замерз, как ожидал. В туннеле русла реки было тепло. Значит, ему не грозит замерзнуть, а там, где так тепло холодной зимой, может прятаться и какая-то еда. Держась за стену и осторожно нащупывая путь ногами он двинулся вперед.

Слабый свет он разглядел сразу, как обогнул выступ скалы. Это была едва заметная вертикальная бледная черточка вдали, ниже того места, где он стоял. Вероятно, русло, изгибаясь слегка, было почти прямым, позволяя свету достигать этого места издалека. Света было недостаточно, чтобы различать путь под ногами, но достаточно, чтобы держать направление. Поразмыслив, он понял, что нет смысла пытаться зажечь факел, потому что его огонь не даст видеть путеводный свет, а впереди могут быть ответвления, ведущие не туда. И лучше не ждать, пока скажется усталость и голод, а идти прямо сейчас. И он двинулся к свету.

Его путь был долгим. Один раз он вышел место с ровными плитами, выбрал ту, что не наклонялась к воде и поспал. Другой раз устал сильно, от голода заболела голова, и он лег спать в щели за большим камнем у стены. Когда проснулся, увидел, что свет отражают уже не только брызги воды, но и какие-то кристаллы на стенах туннеля. А еще через два или три часа эти отблески на стенах приобрели цвет и скоро все вокруг оказалось цветным, а свет впереди был настолько ярок, что мешал рассмотреть, что же это светится и что освещает там. Вот только свет не был дневным, и это не был свет огня, потому что он не колебался. Он был ровным и золотым. Поняв это, путник остановился. Голод уже не давал о себе забыть, а никакой живности, и даже мхов, по дороге так и не попалось. Однако, он помнил сказки о подземных жителях, которые рассказывали детям заезжие купцы, отдыхая после долгого пути в гостеприимных домах его сородичей. В тех сказках подземные жители были страшны собой и злы, и терпеть не могли незваных гостей, разве что в качестве дополнения к меню, как говорили некоторые рассказчики. Может, сказки и врали, но осторожность не помешает. Он огляделся вокруг и выбрал темную щель в скале, чтобы там немного отдохнуть и понаблюдать.

Он даже задремал уже, когда услышал недалеко шаги и какое-то бормотание. Осторожно выглянув из своего убежища, он увидел в нескольких шагах от себя девочку, но присмотревшись, понял, что это низенькая женщина с по-детски большой головой, отчего походила на ребенка. Дварфийка? Она приближалась, через каждые пару шагов останавливаясь, бормоча и снимая что-то со стены себе в корзину. Бежать было поздно. Оставалось ждать неизбежного и лучше всего притвориться спящим, чтобы, обнаружив его, дварфийка не заподозрила злого умысла. Странник закрыл глаза и постарался расслабиться, — он заставил себя вспомнить океан, на берегах которого жил когда-то, его волны, с шелестом набегающие на светлый песок… Это сработало, — он очнулся от прикосновения. На него вопросительно смотрела дварфийка. Сказки лгали, — женщина не была красавицей, но ее лицо было милым и правильным, а глаза были удивительно чистого цвета едва распускающейся листвы и словно немного светились.

— Почему ты здесь спишь? — спросила она.

Вопрос был задан на незнакомом языке, но он почему-то понял. И почему-то рассказал ей всю свою историю: как был захвачен юношей в рабство морскими людьми, как бежал из рабства через несколько лет, как нашел и обустроил пещеру, как из-за любопытства потерял свой новый дом и оказался здесь, потому что больше идти было некуда.

— Ты голоден, — сказала она, — посиди еще здесь. Сейчас сюда никто не придет. Я принесу тебе еды.

Ничего больше не говоря и не слушая его благодарности, она повернулась и пошла к свету.

Вернулась она часа через два, или три. Он, поверив ей, успокоился и заснул уже по-настоящему. Ей пришлось опять его разбудить. Когда он поел принесенных мяса с вареными корешками, сыра и лепешек с незнакомым, но приятным вкусом, она зажгла маленький фонарь и велела идти за ней. Ближе к освещенному пространству вбок уходила широкая расщелина, а внутри оказалась небольшая пещера с белой полосой известняка, нижняя часть которой выступала, как стол, а в углублении скапливалась вода, сочащаяся сквозь рыхлую породу, и, видимо, так же уходящая сквозь нее вниз, так что в пещере было сухо. Дарфийка сняла и дала ему накидку, закрывавшую ее спину. Это оказался большой платок из мягкой пушистой шерсти, — вполне достаточно, чтобы свернуть его подушкой себе под голову. Она расспросила его еще, а потом ушла, оставив фонарь и сказав, что тут ему нужно ждать, пока вернется ее муж, который и решит, что с ним делать, и пообещав вернуться опять с едой.

Она приходила еще много раз одна, принося масло для фонаря, еду и питье в кожаной фляге, немножко хмельное, согревающее, хранящее вкус сладких ягод. Они разговаривали. Он пересказывал ей сказки, которые рассказывают люди про дварфов, а она смеялась над этими сказками и рассказывала ему понемногу о своем народе. Оказалось, что света солнечного они вовсе не боятся, но не выходят на поверхность в тех местах, где могут ходить люди, потому что исчезнуть, спрятаться от человека они могут только среди камней, но не среди зелени, или белого снега. Они снаружи пасут своих коз, тех, что люди считают дикими, собирают плоды, ягоды и коренья. Но и это они все делают ночью чаще, чем днем, потому что люди теперь встречаются где угодно.

— Вот, даже внутрь горы забредают, — сказала она, смеясь.

Однажды она пришла не одна. Муж ее сначала показался страннику злым и угрюмым. Лишь распив с ним принесенную дварфом флягу другого питья, крепче и пьяней, чем то, что приносила дварфийка, он понял, что дварф вовсе не зол, а просто кустистые брови создают впечатление насупленности, угрюмости, и глубокие носогубные складки тянут вниз уголки губ, когда дварф не смеется.

Дварф сказал, что они помогут страннику вернуться в его пещеру, но придется еще подождать, пока будет сделана одна работа. С той встречи странник видел только дварфийку, по-прежнему приносившую еду и питье. Она даже позволила ему выходить с ней в туннель с рекой и подвела к источнику света. Свет шел из провала, в который падала вода реки, и освещал купол над провалом, а в породе купола сияли яркими красками жилы разных пород и сверкали разноцветные кристаллы. Такие же выходы пород были видны по обе стороны провала в туннеле, который продолжался за провалом, уходя в темноту, но уже сухой. Дварфийка расспрашивала его о детстве, о земле, в которой он родился, о людях, которые его пленили. И сама отвечала на его вопросы о жизни дварфов. Так и шло время в разговорах, но странник не тяготился ожиданием, потому что ему все было интересно.

Наконец однажды они опять пришли вдвоем. Женщина несла перекинутую через плечо кожаную суму, а у ее мужа в руках был кожаный сверток.

— Сейчас наверху не то время, — сказал дварф, — ты поспишь еще здесь, а завтра будешь в своей пещере. Но сначала я хочу передать тебе вот это.

И он развернул кожу. В ней оказался железный брусок, покрытый сложным узором. Дварф показал человеку, куда нужно нажать. Тот нажал и брусок задвигался, превращаясь в замок. Странник видел в юности замки в своей стране, но те были грубыми и простыми. Этот был сказочно прекрасен.

— Это игрушка для детей, жилище Высоких Эльфов, — сказал дварф, — возьми его с собой, но прячь. Когда доберешься до людей, никому не показывай зазря. А нужно будет продать, ищи хорошего кузнеца, лучшего, что там будет, и ему покажи. Хороший кузнец всегда честен. Он заплатит тебе честно, он честно оценит. Его заинтересует эта вещь. Любому другому покажешь, — обмануть, ограбить, а то и убить могут, чтобы даром получить. Такие теперь люди стали.

— А это, — сказала дварфийка, снимая сумку с плеча, — тебе на первое время. Твои запасы, наверное, мыши уже съели.

Дварфы ушли, а странник, повертев еще удивительную игрушку, убрал ее в сумку, завернув в кожу, и заснул.

Проснулся он в своей пещере. Сквозь остатки полога на входе светило солнце, пели птицы. Он лежал на большом, для его роста сплетенном, мягком дварфовском покрывале у давно остывшего кострища. Та накидка, что дварфийка дала ему вначале, по-прежнему служила подушкой.

Найдя среди дров смолистый сук, он зажег факел и пошел вглубь пещеры. По-прежнему струи воды лились сверху, но сколько он ни вглядывался в темноту, погасив факел, никаких признаков даже слабого света разглядеть не смог. Да и не нужно ему было.

Поохотившись несколько дней и закоптив мяса в дорогу, он двинулся в путь. Было начало лета и можно было надеяться дойти до людей.

Таков был рассказ пришельца, ставшего гончаром, и рассказ этот подтверждался удивительной железной игрушкой.

_____

— Никто из кузнецов, наследовавших дар, не говорил о нем никому, кроме ученика, принявшего дело из рук наставника. Я рассказал, хоть и не передаю тебе свое дело сейчас. Мне кажется, тебе нужно туда идти. Я уходил, чтобы проверить слова гончара. Он объяснил приметы пути, по которому дошел до нас, но сколько времени прошло!

— Учитель, ты нашел ту пещеру? — тревожно спросил Хейлек.

— Нашел.

Хейлек выдохнул облегченно.

— И дрова, что он собрал, там все еще лежат, хотя не дрова это уже, а труха, прах. — кузнец внимательно смотрел на ученика, — И вода за той дырой сверху падает.

— Я пойду, учитель. Я не могу не идти. Прости меня, тебе придется другого ученика взять, но я не могу иначе. Прости!

— Да что уж прощать. — кузнец улыбнулся, — Хотел бы я тебя удержать, так мне позор. Я же тебя больше ничему научить не могу, а тебе больше нужно. Пойдешь весной, сейчас не успеешь вернуться до снега, если придется. А до того я тебе весь путь расскажу подробно, как он сейчас есть, — обратно-то я покороче путь искал, не плутал, как гончар.

Всю зиму Хейлек трудился с утра до вечера, словно старался работой отблагодарить мастера. А когда весна расцвела в полную силу, Хейлек сделал себе удобный лук, наковал наконечников, мать его подарила кожаные штаны, куртку и новые мягкие сапоги, жена кузнеца приготовила дорожной еды, а мастер ему небольшой дорожный фонарь, полный перетопленного сала, горшочек с салом про запас, пучок фитилей, моток крепкой веревки, сплетенной из кожи, не боящейся воды, чтобы если дварфов в том туннеле не найдется, парень смог бы назад вернуться, и проводил его, — прошел с ним два дня, выводя на верный путь, а после простился и домой повернул.

Путь к той пещере оказался легок по меткам мастера, — месяца не прошло, а Хейлек уже входил в пещеру. Запасать еду ему нужды не было, — по пути он охотой себе еду добывал, а подарок жены учителя берег для подземного пути, — твердые сухие лепешки из грубой муки с ягодами, травами, жиром и сушеным мясом это отличная еда для путника, если есть вода, чтобы размочить, а вода там есть. Потому, немного передохнув, он сразу взялся за приготовления. Нарубил крепких ровных сучьев и связал из веревки лестницу, сделав сучья перекладинами. Лестница получилась даже немного длинней, чем нужно. В пещере он припасенными из дома железными костылями надежно закрепил свою лестницу, затушил разведенный к ночи костер, перекинул за спину дорожную суму и отправился вниз, в туннель дварфов. Фонарь он решил зажечь уже там, внизу. Он мог идти с фонарем, потому что точно знал из рассказа гончара, что река приведет его туда, куда нужно. На второй день пути он увидел свет, а на третий фонарь уже не был нужен. Хейлек не собирался дожидаться кого-то, сидя в туннеле. Он шел учиться. Потому он смело пошел прямо к светящемуся провалу, лишь беспокоясь, что свет-то есть, а дварфы уже не здесь.

Дварфы были там. Внизу. Хейлек стоял на краю провала и смотрел вниз. Вода падала вдоль стены в каменный бассейн, а вокруг бассейна ходили карлики, деловито таская то бочки с водой куда-то, то еще что-то, не видное сверху. Нижняя пещера была, видно, очень обширна, так что его глазам предстала лишь часть ее. Сбоку тянулись вниз и вверх, в темноту, толстые сложные цепи, больше похожие на плетеный шнур, в самом низу виднелась клеть. Внизу было шумно. Что же делать? Можно просто спуститься по цепи, — сильным рукам кузнеца, защищенным мозолями тяжелой работы, такая задача пустяк, — но чужак, ввалившийся в дверь без стука и разрешения, вряд ли вызовет сразу теплые чувства. Можно попробовать крикнуть, но внизу шум гуляет от стены к стене, от свода к полу, а голос Хейлека не так силен, чтобы надеяться быть услышанным людьми, занятыми своим делом. И тут его осенило. Он снял с пояса среднего размера молот, который сам себе выковал прошедшей зимой, выковал с вниманием и любовью, надеясь на ученичество. Молот был хорош. При любом, даже слабом ударе о металл, он пел и песня его длилась долго. Это был знак, что в теле металла нет даже маленьких пустот, что металл внутри себя не скомкан, не смят. Такой молот будет служить долго и верно руке хозяина. Он расковывал железо в тонкие пластины, а потом много раз складывал их, сковывая слои в единое целое. Мастер этому не учил, Хейлек сам придумал такой способ, чувствуя, что так металл станет и прочным, и упругим, и он гордился своим молотом и любил его, как продолжение своей руки. Так что, молот расскажет хозяевам сам, кто пришел и зачем. И Хейлек, встав точно над клетью, отпустил молот вниз с вытянутой руки. Через несколько секунд звон железной клети наполнил пещеру дварфов и долетел до ушей кузнеца.

Он ожидал, что внизу засуетятся, но нет. Два дварфа, шедшие мимо, когда молот упал, остановились, подошли к клети и посмотрели вверх, на парня. Один что-то крикнул, обернувшись, другой подобрал молот. Подошел третий, шире в плечах первых двоих и, наверное, выше, хотя с этого угла зрения рост трудно было понять. Третий взял молот, повертел в руке, махнул, примериваясь, потом ударил им несильно по железу клети, поднес к уху и долго слушал. И только тогда посмотрел вверх. Дварф шагнул в клеть и что-то тронул, словно рычаг передвинул, — Хейлеку не было видно, что, но цепи задрожали и потекли, вверх и вниз, видимо, накинутые вверху и внизу на блоки. Клеть поднималась быстро, но не настолько, чтобы Хейлек уже не нарисовал в своей голове возможный план механизма, — вопрос был лишь в движущей силе, — поэтому, когда клеть поравнялась в выступом, на котором он стоял, он выпалил:

— Что движет механизмом? — и тут же, смутившись, поправился, — Приветствую тебя, уважаемый!

— Вода. — ответил дварф, пряча ухмылку в бороду.

— Подземная река?

— Да. Этому тебя кто научил? — дварф поднял молот, который держал в руке.

— Я думал и предположил, что так будет лучше. Там слои. Они вместе, не разбить, но они каждый сам по себе. Получается крепче. — парень замолчал на секунду, словно засомневавшись, — Я учиться хочу. У вас.

— Учиться? А не боишься? Мы жалеть не умеем. И если мы позволим тебе учиться, то ты не сможешь опять увидеть солнце раньше, чем станешь равен в мастерстве нам. Это значит, что, может быть, никогда.

Дварф посмотрел вниз и Хейлек тоже перевел взгляд туда. Больше никто не стоял там, у цепей, не смотрел на них. Все опять были заняты своей работой.

— Решай здесь и сейчас. Если решишь уйти, — мы позволим. А если…

Хейлек перебил дварфа на полуслове:

— Я буду учиться. Пока не научусь.

— Зови меня Клэхтин, — дварф посторонился, подавая Хейлеку его молот.

— Я – Хейлек, — ответил он, ступая в клеть.

Клэхтин передвинул рычаг, и цепи опять заструились вверх и вниз, опуская клеть в большую пещеру.

Хейлек не знал, сколько времени он уже живет под землей, но мысли о доме посещали его все реже. Дварфы больше не подшучивали над ним из-за жидкой растительности на лице, из-за его юного возраста. Борода погустела, но Хейлек стриг ее ножницами довольно коротко, — ему так было удобней. Дома, наверху, мужчины отращивали бороду, только женившись, а до того очищали лицо от волос настоем каких-то корешков, что находили женщины. Здесь таких отваров не знали. Но дело уже было не в бороде. Хайлек рисовал Клэхтину те вещи, которые он придумывал дома, но не знал, как их создать, и Клэхтин разбирал его проекты по косточкам, показывая, что лишнее, что можно иначе и проще, но в целом одобряя. Только Хейлеку приходилось теперь осваивать новые для людей инструменты и новые способы работы с металлом. Он находил время общаться и с дварфийками, хотя, как ни старался, не смог освоить их искусство чувствовать минералы, чувствовать, сколько, чего и когда нужно добавить в жидкое железо, чтобы оно обрело нужные свойства. Они рождались с этим чутьем и потом лишь учились им пользоваться, развивали. Иногда они смешивали два и больше металла, иногда добавляли в металл то, что металлом не было, и железо становилось совсем другим. Мужчины-дварфы этого чутья не имели, полностью полагаясь на женщин. Выяснив, что и у него чутья такого нет, он просто запоминал.

Из металла дварфы делали очень много вещей. Инструменты и части механизмов требовали больше всего работы: тут нужна была особая тщательность, точность, иначе эти механизмы пришлось бы слишком часто чинить. У него уже получались детали попроще, Клэхтин больше не забраковывал его работу, но к более сложным вещам пока не допускал. Женщины подземелий носили тонкие и изящные украшения, которые заставили бы ахнуть любую женщину из людей, но не из золота, а из сложных сплавов, сплавов, имеющих разные цвета и в полировке игравших так же ярко, как кристаллы, в них вставленные. Золото дварфы знали, конечно, но считали бесполезным в чистом виде. Замок, который показал ему учитель дома, действительно был игрушкой-головоломкой. Таких было много и разных. Изучив узор на внешней поверхности сложенной вещи, дети старались понять, где нужно нажать, чтобы игрушка раскрылась. Если ошибался, то проигрывал. И он играл вместе с детьми, потому что это было тренировкой навыка понимать механизмы. Все такие игрушки были похожи в действии и разные в структуре. Были совсем простые для маленьких, были такие сложные, что он сомневался, что когда-нибудь поймет. Он делал кухонную утварь для женщин вместе с другими молодыми дварфами, делал ножи и части мебели. Но чего он никогда не делал и не видел, чтобы ковал кто-то, это оружие. Клэхтин на его вопрос сказал, что дварфы не воюют, а оружие делали когда-то давно, когда Высокие Эльфы изгоняли каких-то чужаков из этого мира, но та битва закончилась и больше им оружие не заказывали.

Со временем Хейлек узнал, что вся земля пронизана созданными дварфами туннелями, и даже под морскими проливами они есть, если расстояние и глубина невелики. А под морями ходить не получается, — там скалы сочатся ядовитым газом и это гибель. Но есть какие-то другие, не люди, кто перевозит дварфа через моря, если в том есть необходимость. И дварфы есть везде, где суша тверда в глубине.

Дварфы бывали и у людей. Среди них есть и высокие для своего рода, — у людей они выглядели низкими крепышами, коротышками, почти на голову ниже Хейлека, не отличавшегося высоким ростом. Вот они и ходили иногда к людям, чтобы быть в курсе событий на поверхности. Приходили как продавцы железных изделий, самых простых, но у людей ценившихся за хорошую работу и прочность, — ножи, топоры, гарпуны и прочее. Среди этих ходоков был и Клэхтин. Однажды Клэхтин обронил в разговоре, что люди живут очень быстро наверху: один раз придет он, встретит кого-то, а следующий раз оказывается, что тот человек уже состарился и умер. Хейлек задумался об этом, попробовал расспрашивать женщин. Оказалось, что дварфы времени счет не ведут так, как люди.

продолжение…… >>>

<<<< в раздел